Пару дней думал, писать об этом, или нет, но всё же решился, посчитав, что это может быть для кого-то полезно.

Мне всего лишь 39 (хотя для кого-то, может быть, и уже 39).

И вот, неделю назад ко мне впервые в жизни приехала Скорая помощь.

Не к супруге, не к заболевшим детям с высокой температурой, а именно ко мне.

Ничего не предвещало. Суббота, время в районе 15:40.

Супруга уехала по делам, к 16:00 должна была забрать троих детей из Воскресной школы и вскоре вернуться домой. Я дома с самым младшим сыном (нет ещё и 2 лет) подбиваю “хвосты” за неделю сидя перед ноутбуком.

Отвожу взгляд от монитора, беру пустую чашку и встаю, чтобы пойти на кухню налить воды. И сразу чувствую: “что-то не то…” Дурно.

Я иду на кухню и чувствую, что меня как будто начинает качать. Дохожу до кухни и чувствую, как волнами начинает проходить жар по всему телу.

Дома не жарко. На улице тоже. Я пью воду и иду обратно в комнату. Чувствую, что начинается головокружение. Пока ещё терпимое, но уже очень заметное.

Дохожу до окна и раскрываю его пошире, чтобы подышать в надежде, что пройдет и станет лучше.

Прохлада с улицы заходит в комнату, но мне становится только хуже. Я уже опираюсь руками на подоконник и чувствую, что если попытаюсь встать ровно, то могу просто-напросто упасть.

Волны жара становятся сильнее и, вдобавок, начинает тошнить. Малыш всё это время рядом со мной — ходит хвостиком или сидит около меня играет на полу или на кровати.

И вот, опираясь на подоконник, я чувствую, что просто на двух ногах я уже никуда сейчас не дойду.

Первые мысли: “Что происходит? А если я сейчас упаду без сознания? А маленький? А как Миленка (моя супруга) откроет дверь…?” (она не брала с собой ключи).

Вспомнив о том, как мы несколько раз вызывали Скорую раньше (а это было довольно долго, с большим количеством вопросов, описанием симптомов и т.д.), я понял, что физически уже едва ли смогу это сделать, т.к. чувствовал себя всё хуже и хуже.

Чувствуя сильную тошноту, я вприсядку, чуть ли не на четвереньках, с телефоном в руке еле-еле добрался до туалета. Головокружение было уже настолько сильным, что встать я просто не решался, чтобы не упасть и не удариться обо что-нибудь головой.

Сев около туалета, я начала звонить жене. Несколько попыток по вотсапу не дали эффекта. Перезваниваю по телефону — дозваниваюсь. Говорю сначала, что все живы-здоровы, чтобы совсем не пугалась, но говорю, что мне очень плохо, и я не знаю, что делать — вызывать ли Скорую.

Говорю, что нет сил звонить и вызывать, и что не знаю, не упаду ли я тут просто на пол.

Прошу её вызвать, очень кратко описав, что со мной происходит. Через несколько минут супруга перезванивает, говорит, что Скорую вызывала, а сама уже почти забрала детей и скоро будет дома (10 минут пешком от Воскресной школы).

Я не знаю, куда себя деть… как сесть или как лечь, чтобы стало хоть чуть легче. Безумная слабость, жар, головокружение и тошнота были настолько сильными, что я решил сразу же открыть дверь для медицинского сотрудника, чтобы он точно смог войти.

Сделав это, я сел на полу, склонился и сидел… Было страшно, непонятно, и около меня ходил мой младший сынишка, уже явно понимая, что происходит что-то не то.

Через несколько минут Скорая уже приехала, и я был этому, мягко говоря, очень рад. Не буду сейчас описывать деталей — уже и так написал немало. Но если вкратце, то после нескольких вопросов врач озвучил диагноз: “доброкачественное позиционное пароксизмальное головокружение”.

Если честно, мне было настолько плохо, что я с трудом воспринимал информацию, но помню, что среди прочего было сказано: “это на всю жизнь“.

Я сидел бледный как смерть, согнувшись почти до пола, а рядом ходил мой младший сын, которого врач пытался отгонять от места, где только что случайно разбилась ампула от лекарства.

Пара минут — и врач сделал мне два укола в вену — один от тошноты, второй — от головокружения.

Ещё через минуту пришла моя супруга с тремя детьми, а врач предложил мне найти положение, в котором головокружение будет не таким сильным.

Я попробовал лечь, но стало настолько плохо, что я тут же сел обратно на кровать. Ложусь на правый бок — тоже ужас, крутит так, что просто деться некуда. Ложусь на левый — и становится как будто немного получше.

Врач ещё немного ждёт, потом говорит, что меня ещё вырвет несколько раз, но в целом будет становиться лучше.

От госпитализации отказываюсь. Врач уходит.

Я не могу слышать громких звуков, практически не могу говорить. Дикая слабость, глаза просто закрываются, и я лежу на одном боку как в забытьи ещё 4 или 5 часов — до самого вечера.

Всё затекло и онемело, но я боюсь пошевелиться, потому что минимальное отклонение от текущего положения — и мне становится гораздо хуже.

Если вы уже устали читать, то чуть потерпите, дело идёт к развязке, а я пишу именно так, а не иначе, надеясь, что мои мысли и выводы в чём-то смогут вам помочь и сослужат добрую службу.

Время 9 вечера. Супруга звонит моему дяде в Екатеринбург (он, помимо прочего, является специалистом по нетрадиционной медицине) и рассказывает ему о ситуации.

Я лежу на кровати всё на том же левом боку. Слабый (весь день, разумеется, не ел), с чувством какого-то бессилия. Периодически сами по себя катятся слезы из глаз.

Жена заходит в комнату и включает громкую связь с моим дядей. Я очень кратко говорю ему о том, как сейчас себя чувствую.

Он говорит, что всё будет хорошо, и что у меня сейчас есть ключевая для выздоровления задача.

И он сказал о том, что я должен наблюдать себя как бы со стороны и сохранять в сознании абсолютное спокойствие, чтобы не допустить срабатывания психофизиологических механизмов, которых сделают ситуацию лишь хуже.

Сохранять спокойствие, чтобы избежать синтеза гормонов, вызывающих и поддерживающих страх, избежать выброса в кровь веществ, которые усугубят проблему из-за неправильного психологического отношения к ней.

Т.е. ключевая задача — разотождествление себя со своим телом, эмоциями и сознанием.

Именно это, как он сказал, позволит мне потом вспоминать всю эту ситуацию с улыбкой (в формате: “Надо же, какой у меня был опыт!”), а не со страхом (в формате: “Как бы это снова со мной не повторилось…”).

И насколько слова врача Скорой помощи о том, что “это на всю жизнь”, ввергли меня в уныние и чувство бессилия, настолько поддерживающие слова и напутственные смыслы от дяди помогли мне мобилизоваться и прервать работу негативных психофизиологических механизмов на уровне тела.

Вскользь брошенные врачом слова запустили во мне ужасное, тяжелое ощущение, что я теперь словно инвалид до конца дней. Что отныне и дальше это моё состояние будет повторяться с разной периодичностью вновь и вновь. Что это неизбежно. И это ужасное чувство.

И на контрасте с этим чётко выверенные, спокойные и уверенные, почти директивные слова от дяди, которые перевесили чашу весов в другую сторону.

Ушло ощущение инвалидности и слабости. Пришло внутреннее состояние спокойствия, а непроизвольные слезы бессилия сменились такими же непроизвольными слезами радости и даже почти счастья.

И это не про то, что я кого-то обвиняю, а кого-то хвалю. Я глубоко уважаю профессионалов медицинского дела, как и любых других специалистов.

Это про силу веры и доверия. Это про силу слов, которые формируют наши эмоции и состояния.

Это про огромную важность нюансов в работе с человеком как с целостной сложно устроенной системой.

Ведь мы — не только тело. Мы — не только эмоции. Мы — не только сознание.

Мы — это несколько более объёмная структура, которая венчается чем-то, что вряд ли когда-либо удастся познать полностью. Душой.